Андрій Поцелуйко: Кей, лицар Артурового двору, як вартовий на межі порядку і хаосу

Кей, хранитель порога: індоєвропейські глибини найзагадковішого лицаря Артурового двору

 Серед численних персонажів артурівського циклу важко знайти постать більш суперечливу, ніж Кей. Для більшості читачів він залишається грубим сенешалем, хвальком, насмішником і невдахою, який постійно ображає інших лицарів і майже завжди програє там, де справжні герої здобувають славу. На перший погляд він виглядає радше комічним персонажем, необхідним для того, щоб підкреслити велич Ланселота, Івейна, Персеваля чи Ґавейна. Однак уважне читання романів Кретьєна де Труа породжує дивне відчуття. Якщо Кей справді є лише смішним дурнем, то чому автор приділяє йому стільки уваги? Чому він незмінно перебуває поруч із королем Артуром? Чому його терплять навіть тоді, коли його поведінка здається абсолютно неприйнятною? І чому він знову і знову повертається до оповіді, немов займаючи в її структурі якесь незамінне місце?

Саме ці питання лежать в основі дослідження Ніколя Пі-Корільяно, який пропонує поглянути на Кея не як на випадкового персонажа лицарського роману, а як на відгомін дуже давнього міфологічного образу, що походить ще зі спільної індоєвропейської спадщини. У такому прочитанні сенешаль перестає бути невдалим лицарем і перетворюється на живий археологічний шар усередині середньовічної літератури. За його грубістю, сарказмом і постійними конфліктами починають проглядатися контури персонажа, який колись мав сакральне значення і виконував надзвичайно важливу функцію в міфологічному світогляді.

Найперше впадає в око його дивне становище при дворі Артура. Кей не є чужинцем. Навпаки, у багатьох версіях легенди він належить до найближчого оточення короля ще з дитинства. Він має високу посаду сенешаля, тобто фактично управляє королівським домом. Він сидить поруч із володарем і користується привілеями, які недоступні іншим лицарям. Але водночас він постійно вступає у суперечки з героями, порушує гармонію двору, провокує конфлікти та поводиться так, ніби не визнає правил, які зобов’язані поважати всі інші.

У цьому полягає його перша велика загадка. Кей належить до центру артурівського світу і водночас перебуває на його периферії. Він свій і чужий одночасно. Він не руйнує порядок остаточно, але й не дозволяє йому закам'яніти. Його присутність нагадує тріщину в досконалій структурі королівського двору.

Саме тут дослідник вбачає перший слід індоєвропейської архаїки. У багатьох міфологічних традиціях існують персонажі, які займають прикордонне становище. Вони належать до світу богів чи героїв, але ніколи повністю не розчиняються в ньому. Вони перебувають між порядком і хаосом, між цивілізацією і дикістю, між законом і його порушенням. Їхня функція полягає не в тому, щоб підтримувати систему, а в тому, щоб випробовувати її на міцність.

Кирилл Серебренитский: Мюраттиани: кавалерийская историософия возрожденного рыцарства

"Все изменили железные дороги". 

"Овца вытеснила лошадь". 

***

... Эсхатологическая печаль, осознание необратимости происходящего, -  в стариковских русских мемуарах,  рубежа столетий, XIX-XX,  это всё время ощущается, но - глухо, недоумённо, и говорится - вскользь, и как бы вопросительно. 

Знаменитый граф Владимир Соллогуб прощально вглядывается в дворянские усадьбы времён своего детства и опасливо оглядывается на железные дороги; 

а безвестный мемуарист, отставной гусар Попов - одинокий всадник, - с высоты седла презрительно косится на овечье стадо. 

***

Граф Владимир Соллогуб (незаконченные мемуары 1874 - 1882): 

"В прежние годы постоянная оседлость образовала потребность. У каждого семейства был свой приход, свой неизменный круг родных, друзей и знакомых, свои предания, свой обиход, своя заветная мебель, свои нажитые привычки. Железные дороги все это изменили. Теперь никому дома уже не сидится. Жизнь не привинчивается уже более к почве, а шмыгает, как угорелая, из угла в угол. Семейственность раздробляется и кочует по постоялым дворам. Может быть, это имеет свою хорошую сторону относительно общего рода просвещения, но мы, старожилы, не можем не пожалеть об условиях прежнего тесного семейного быта.". 

Н. А. Попов, ( Заметки старого ремонтёра, 1912): 

 "… вообще же в начале 50 годов Россия ещё обладала конским богатством. 

Обширные степи нашего отечества благоприятствовали к разведению табунов лошадей. В ту эпоху каждый крестьянин например Тамбовской, Рязанской, Воронежской, Харьковской и других губерний южной полосы России имел несколько кобылиц. К сожалению, уже в 60х годах овца вытеснила лошадь, почтеннейшие коммерсанты, так удачно названные разбойниками сельского хозяйства, нанимая целину в количестве десятков тысяч десятин, распахивали её, выжимали из земли все соки и бросали эту землю, на которой ничего не могло родиться, кроме бурьяну и колючки. Такие промышленники, не заботясь о благосостоянии края, наживали громадные барыши на свои капиталы, а потом, разумеется, ложились на печки в своих замоскворецких палатах и ежемесячно отрезывали купоны от своих банковых билетов. 

Насколько Российское Государство и народы выигрывали и выигрывают от такой коммерции почтеннейших, предоставляю судить каждому благомыслящему человеку. "

***

... Рыцарская цивилизация, - 

(  --- "рыцарство", впрочем, слово режуще неподходящее: и не совсем точно оно, и - главное, - сейчас оно уже напрочь затрёпано от детской игрушечности, оно расползлось и продырявилось от напиханных в него разнообразных смыслов;

я поневоле пробую на вкус термины - цивилизация Грааля, мегаэтос шевальри, - может, ещё что-то придумается, 

но пока всё равно приходится пояснять значение при помощи плоской картинки, на которой - всё та же фигура в доспехах --- ), 

- рыцарская цивилизация слабела и ветшала задолго до того, как её начали яростно целенаправленно уничтожать. 

***

Наполеон, по моему убеждению, это как раз - тот, кто не разрушил, а, наоборот, развернул процесс вспять, 

не парижский  прогрессист-эволюционист, 

а - корсиканский палеоконсерватор,   

(от Бурбонов - не вперёд, в антропоцентрическую философию, а назад, в метасофическую сказку: к Шарлеманю, Кловису, Цезарю).

  

С рыцарства по-капральски грубо были сорваны пудреные парики и кружевные камзолы, и тут же нахлобучены каски и кивера, доломаны и кирасы новейшего образца; 

рыцарство было вышвырнуто из душновато герметичной сословности, и - загнано в ранжиры эскадронов Мюратовой Резервной Кавалерии. 

Мюрат, мюраттиана - то есть магический, вполне сказочный акт, (похожий на алхимический финал "Конька-Горбунка", если угодно,) - то есть превращение крестьянского сына Жоашена Мюра в Джоаккино Наполеоне I, короля Обеих Сицилий, 

- это, на мой взгляд, наиболее отчётливый, резко высвеченный образ рыцарства XIX: 

   Chevalerie, которая, чтобы выжить, вынужденно взломала слишком тесный, уже не оберегающий, панцырь Noblesse. 

***

Наполеон рухнул, Мюрат погиб; но оставили они после себя, помимо прочего, 

- ожившее рыцарство: панконтинентальную кавалерийскую корпорацию. 

Олег Гуцуляк: Гаучо как рыцарь-нация

"Нация" это как раз не толпище, нация - это  это корпус соучастников общего дела, связанных присягой и правом на насилие. Нация - это политическое тело, где владение оружием является не просто правом, а обязанностью, подтверждающей статус свободного человека. Здесь «рогатина» превращается в «копье», а человек — в политическую единицу.

Толпище (Vulgus/Multitudo): это как раз «пребендарии» или «клиентелла», лишенная субъектности и воли к самообороне. Это биологическая масса, ориентированная на потребление и безопасность, делегирующая право на защиту «Левиафану». В такой структуре дубина в руках человека — это признак бунтаря или разбойника, но не воин.

Только свободнорожденный (natio libere) имеет право носить и применять оружие и, таким образом, из солдата с дубиной или рогатиной он превращается снова в рыцаря.

----

Об этом даже Доминго Фаустино Сармьенто («Цивилизация и варварство») писал, но там латиноамериканский вариант возрожденного шевалье - "злой гаучо". Гаучо как «Рыцарь Пустоты» - это человек, чья свобода абсолютна, потому что она ничем не ограничена, кроме его собственного мужества и остроты ножа (facón). «Злость» здесь — не моральная категория, а социальная дистанция. Это отказ быть «полезным» или «удобным» для толпища ("варварства"), он не поддается дрессировке. Трансформация в Шевалье: Как и средневековый рыцарь, гаучо существует в пространстве личной верности и личного вызова. Его оружие — это продолжение его тела, а его конь — залог его экстерриториальности.

Если у классического рыцарства Грааль — это внешний объект (чаша) и сакральный центр, то у гаучо этот «Грааль» интериоризирован. Это этос безупречного присутствия в нигде.

1. Перфекционизм Одиночества (Solitude as Ascesis)

Рыцарский поиск Грааля требовал чистоты помыслов. Для гаучо такой «чистотой» была абсолютная автономность. Его перфекционизм проявлялся в деталях, которые не имели практического смысла для выживания, но имели колоссальное значение для достоинства:

Эстетика снаряжения: Серебряные шпоры и чеканка на ноже (facón) в условиях нищеты — это не хвастовство, а манифест превосходства духа над обстоятельствами.

Ритуал «Пути»: Гаучо никогда не «заблудился», он всегда «находится в пути». Это бесконечный квест, где целью является само сохранение внутренней формы (вертикали) в горизонтальном ландшафте пампы.

2. Метасофическая этика «Пустого пространства»

Если Грааль — это полнота божественного присутствия, то для гаучо высшим этическим достижением была полнота ответственности перед своим Словом. В пампе нет судей, свидетелей или полиции. Единственный свидетель — это Бог или Пустота. «La Palabra» (Слово): Предательство собственного слова для гаучо было равносильно духовной смерти. Это и есть та самая высшая этика индивидуума: я держу закон не потому, что меня накажут, а потому что я и есть Закон в этой точке пространства.

3. Гаучо как «Аскет Саванны»

«Грааль» гаучо — это не ответ, найденный в конце пути, а сама способность выдерживать вопрошание бесконечной равнины, не превращаясь в «толпище». Его «злость» (о которой писал Сармьенто) — это форма священного гнева (furor) против любого упрощения человеческой природы. Он перфекционист в своей дистанции от мира. Если рыцарь охраняет замок или святыню, то гаучо охраняет границу своей суверенности.

4. Трагедия и Метафизика

Как и поиск Грааля, путь гаучо часто заканчивался трагически. В литературе (например, у Борхеса или в «Мартине Фьерро») гаучо часто идет на смерть сознательно, просто чтобы подтвердить свою верность этому внутреннему этосу. Это этика финала: важно не то, сколько ты прожил, а то, остался ли ты «рыцарем» в момент столкновения с неизбежным.

Он живет в хаосе (нижний мир, пампа), но несет в себе структуру высшего мира (честь, этос). 

----

Если перенести эту логику в современную эпоху», то:

Толпище — это те, кто пассивно потребляет алгоритмическую выдачу, чье «оружие» (интеллект и критическое мышление) атрофировано за ненадобностью.

Нация (Knight) — это те, кто сохраняет «право на меч» в информационном пространстве. Это люди, способные на автономное действие и создание собственных смысловых иерархий там, где остальные видят лишь хаос.

Свободнорожденный сегодня — это тот, кто не боится быть «злым гаучо» в мире тотальной информационной вежливости и усредненности.

Кирилл Серебренитский: Аксиологическая значимость наполеоники

Цивилизация шевальри (этос Грааля) начала рушиться, когда Рыцаря оттеснил Солдат. 

Наполеоновское десятилетие премье-ампир каким-то непостижимым волшебством, - (алхимической волей одного человека, артиллерийского лейтенанта), - приостановило разрушение, превратив Солдата в Рыцаря. 

Новое шевальри, - оксидентальная кавалерийская элитарная корпорация,  - продержалось менее столетия: хрупкий гусарско-кирасирский конструкт за какие-то тридцать лет (до 1914) рухнул под ударами новейших изобретений: это - всеобщий воинский призыв. 

Рыцаря-Солдата сменил, на этот раз, - Призывник, срочник, мужик в шинели: не индивидуум, но антропомасса, то есть  нечто, совершенно несовместимое с рыцарской трансцендентной идентичностью. (Следует отметить, что технология тотальной мобилизации также восходит к наполеоновской конскрипции 1813 - 1814). 

Всеобщий призыв породил Мировую войну, тотальные мобилизации,  фронтально-окопную тактику, технологии массового уничтожения, и далее - крушение двухтысячелетнего цезарианско-граалического мироустройства, и далее - эгалитарно-тоталитарные идеократии, ведущие к до-цивилизационному началу времён, к какистократии, о которой стыдливо старалась забыть уже ранняя Эллада. 

(Худший случай - это мелвилловский корабль "Иеровоам": маниократия, то есть власть безумных в прямом смысле, психопатов, живущих в собственной, герметичной, и чаще всего достаточно жуткой, реальности; на то, что подобная вероятность ширится и близится, - слишком многое указывает). 

Тем не менее: аксиологическая значимость наполеоники - это доказанное знание того, что индивидуум, в определённых условиях, способен развернуть и перенаправить глобальные социальные процессы. Собственно, это и есть парадигма шевальри (св. Грааля).

Олег Гуцуляк: На захист рицарів-маврів (і дещо про Святий Грааль)

Фейрефіс-мавр і традиція Святого Грааля

Один з головних рицарів епосу про Грааль, Персеваль (Парцифаль, Perlesvaus, від франц. par ce val “цією долиною”) під час сутички знайомиться зі своїм братом-лісорубом Фейрефісом (ст.-франц. vaire fiz – «пістрявий син»), мавританським рицарем–язичником, який прийняв христинство з іменем Давид.

Фламандська поема "Moraien" XIV ст. розповідає про те, як лицарі Ланселот та Вельвейн, шукаючи Парцифаля, зустрічають дивного рицаря-мавра, який є зведеним братом Парцифаля від кохання його батька Гамурета з чарівною негритянкою, принцесою  Белаканою, коли він служив королю маврів Баруку у "Вавілоні" (Гпамурет носив герб у вигляді якоря: фр. ancre, англ. anchor, грец. agkyra, лат. ancora, нім. anker, рос. "якорь",  і в один ряд з якими може бути співставлений родовий для Парцифаля топонім Анжу*; деякі геральдистибачать у гербі Рюриковичів саме якір). 

Гамурет (Gahmuret, Gahmuret der Anschevin), у свою чергу, був сином анжуйського короля Гандіна (Gandin d'Anjou) та його дружини Шойзе (Schoysiane).

Запомни: сын твой – внук Гандина,
В нем кровь анжуйская течет **,
Потомок он Фата-Морганы,
Что, расставляя в сердце раны,
На подвиг рыцарей влечет.

[Средневековый роман и повесть / вступ. ст. и примеч. А.Д. Михайлова. – М.: Худож.лит-ра, 1974. – С. 285].

Столицею королівства Гандіна було місто Беапероль. Він належав до того «вищого світу» старої аристократії, який був стабільним, зрозумілим і чітко структурованим. У Гандіна було двоє синів. Старший, Галоєс (Galoes), успадкував королівство після смерті батька, а молодший, Гамурет, змушений був вирушити у світ як «лицар-удачі». Гамурет загинув саме тому, що не зміг остаточно обрати один світ, назавжди залишившись мандрівником між християнським Заходом та мусульманським Сходом. Його син Персеваль (Парцифаль) згодом продовжить цей шлях, ставши «амфібією» між світом земного лицарства та сакральним світом Грааля. Цікаво, що Гамурет назвав свого сина на честь батька Гандіном, намагаючись зберегти «людську сутність» та пам'ять роду, перебуваючи в океані небезпек.

Батько Гамурета, Гандін, носив на своєму щиті Пантеру (у середньовічному розумінні це була міфічна істота, часто різнокольорова і така, що видихає полум'я або аромат). Пантера в бестіаріях того часу часто символізувала Христа або високу духовність. Це був старий герб дому Анжу в літературній традиції. Коли Гамурет залишає батьківський дім і стає «лицарем-амфібією», подорожуючи між Сходом і Заходом, він змінює герб на Якоря (або кілька якорів), бо був мандрівником і шукачем пригод у «нижньому світі» (Схід, битви, найманство). Коли Парцифаль, "Червоний Рицар" (Ither von Gaheviez),  нарешті стає хранителем Грааля, його символіка змінюється на сакральну. Хоча в текстах опис гербів може різнитися, традиція часто приписує йому: Голуба: Символ Святого Духа, який щороку приносить просфору до Грааля. Грааль: Як чаша або сяючий камінь (lapsit exillis).

Олег Гуцуляк: Империя Грааля (династии Анжу) / Empire of the Grail (dynasty of Anjou)

В 1370 г. на польский престол взошел венгерский король Лайош (Людвик) V Анжуйский под именем короля Людовика І как сын Елизаветы Владиславны, сестры последнего представителя династии Пястов Казимира III Владиславича. Его отцом был Карл-Роберт из неаполитанской ветви Анжуйской династии: сын короля Венгрии Карла и его жены Клеменции Габсбургской, дочери германского короля Рудольфа І.

Сделав столицей своего государства бывшую столицу Атиллы город Буду, он присоединил к Венгрии Далмацию, Неаполь, разгромил Венецию и Болгарию и отсоединил от Польши Червонную Русь (Галицию и Владимерию), также присоединив её к Венгрии. Таким образом пределы соединённых владений Людовика I простирались от Балкан до Балтийского моря и от Чёрного моря до Адриатического. 

Людовик I издал ряд законоположений как о правах короны, так и о правах подданных; последним он оставил местное самоуправление; за дворянами обеспечил обладание поместьями; много сделал для крестьян, заменив работы на помещиков натуральной повинностью в количестве 1/9 крестьянского дохода с земли; заботился о благосостоянии городов, наделяя их привилегиями, дарил им леса и земли, окружал стенами и украшал зданиями. 

Людовик І Анжуйский (1370-1382) сначала принял титул «короля Галиции», но затем, в ходе войны с Любартом, изменил титул на «короля Галиции и Лодомерии». Венгерские короли сохранили этот титул и от них он перешел к австрийским императорам.  

В 1372-1379 и 1385-1387 гг. наместником Галичины был князь Владислав Пяст Опольский (1326-1401)  как вассал Людовика І. Он был правнуком белзского князя Всеволода Мстиславича и своим титулом «Господарь русской земли, вечный дидыч и самодержец» и чеканкой собственной монеты подчеркивал суверенитет Галичины. Он активно занялся экономическим развитием вверенных ему регионов. Особое внимание князь уделял городу Львову, к которому в период управления Владислава был подчинена бывшая столица Галич. На фоне в целом удачной экономической деятельности в качестве наместника его политическая позиция вызвала недовольство галицких бояр: Владислав слишком активно поддерживал католическую церковь на Руси.