"В прежние годы постоянная оседлость образовала потребность. У каждого семейства был свой приход, свой неизменный круг родных, друзей и знакомых, свои предания, свой обиход, своя заветная мебель, свои нажитые привычки. Железные дороги все это изменили. Теперь никому дома уже не сидится. Жизнь не привинчивается уже более к почве, а шмыгает, как угорелая, из угла в угол. Семейственность раздробляется и кочует по постоялым дворам. Может быть, это имеет свою хорошую сторону относительно общего рода просвещения, но мы, старожилы, не можем не пожалеть об условиях прежнего тесного семейного быта.".
"… вообще же в начале 50 годов Россия ещё обладала конским богатством.Обширные степи нашего отечества благоприятствовали к разведению табунов лошадей. В ту эпоху каждый крестьянин например Тамбовской, Рязанской, Воронежской, Харьковской и других губерний южной полосы России имел несколько кобылиц. К сожалению, уже в 60х годах овца вытеснила лошадь, почтеннейшие коммерсанты, так удачно названные разбойниками сельского хозяйства, нанимая целину в количестве десятков тысяч десятин, распахивали её, выжимали из земли все соки и бросали эту землю, на которой ничего не могло родиться, кроме бурьяну и колючки. Такие промышленники, не заботясь о благосостоянии края, наживали громадные барыши на свои капиталы, а потом, разумеется, ложились на печки в своих замоскворецких палатах и ежемесячно отрезывали купоны от своих банковых билетов.Насколько Российское Государство и народы выигрывали и выигрывают от такой коммерции почтеннейших, предоставляю судить каждому благомыслящему человеку. "
"... И, помолчав немного, Петр Васильич прибавил:- Я на вашем месте поступил бы в уланы.- В уланы? Почему же именно в уланы?- Так, мне кажется, вам приличнее быть в уланах.- Но позвольте; вы сами служили в гусарах?- Я? Конечно, в гусарах, - с живостью заговорил Петр Васильич, - и в каком полку! Такого другого полка в целом свете не найдешь! .Золотой был полк! Начальники, товарищи — что за люди были! Но вам... я не знаю... вам, по-моему, надо в уланы. Вы белокуры, талия у вас тоненькая: всё это идет".
Воздействие Мюрата на последовательности дальнейших, после 1815 года, событий, - (эффект бабочки, в котором той самой бабочкой оказался король Джоаккино), - мне видится в следующем:
наполеоновское мироустройство, точнее, социальный кластер Великой Армии - не уничтожил рыцарство (цивилизацию Св. Грааля), как принято считать, а - наоборот: спас гаснущий рыцарский этос, продлил ему жизнь, и утвердил рыцарство в его праве на власть - ещё на столетие, вплоть до фатальной Мировой Войны.
Цивилизация Св. Грааля начала меркнуть, крошиться и дрябнуть намного раньше, в XVII столетии, - под неодолимым напором абсолютизма. (Что, собственно, и закрепила академическая история под наименованием "Осень Средневековья").
Трагедия Дон-Кихота, на самом деле - и это вполне явственно из книги Сервантеса следует, - отнюдь не в том, что он погрузился в воображаемые миры рыцарских романов; а в том, что между рыцарями разверзлась пропасть, через которую уже нет моста:
рыцарь-идальго не равен рыцарю-герцогу настолько, что Кихот, равный по рыцарской инициации, служит Герцогу таким же шутом, как пузатый виллан Санчо.
Именно поэтому Дон-Кихот оказывается в чёрном безграничном одиночестве: в романах Рыцарство существует, но за пределами романов его уже нет.
( Я - последователь теории боваризма. На самом деле тексты, во все времена, более реальны, чем реальность, - потому что они первичны: сознание определяет бытие, и тексты эту самую реальность и творят; не один Кихот, а все, везде и всегда заворожённо бредут за эпико-героическими ориентирами, и только сценарии эпические меняются).
Великая Армия, выбравшись из якобинского хаоса, содрав с себя санкюлотские лохмотья и облачившись в новый м ундир Первой Империи, - уравняла La chevalerie (Рыцарство) и La cavalerie (Регулярная Кавалерия).
Это было не революционное упразднение рыцарства, - как могло показаться со стороны, (и как кажется сейчас, со стороны двух веков).
Наоборот, это была палеоконсервативная модификация: возвращение Рыцарства к меритократии времён Шарлеманя, Артура, Персиваля и Амадиса Галльского.
Так вот: историософская, эпическая значимость Джоаккино Мюрата, короля Обеих Сицилий, - в том, что он, - оказался идеальным эпонимом для этого самого феномена, Кавалерийской корпорации Европы.
Сын крестьянина, полудикий горец из Гаскони, облачённый в гусарский мундир,
( ~ это уже - эпические картинки: исторический Мюрат не был ни гасконцем, ни гусаром ~ ),
и вдруг воссевший, прямо из гусарского седла, на трон шестивекового королевства, на седалище каменных средневековых королей, - Отвилль , Трастамара, Анжу, Бурбон, - причём произошло это точно так же, как в романах, которыми зачаровался Кихот, - сказочно, мелодраматически,
этот самый Мюрат, - Ахилл, Ланселот и Роланд наполеоновского двадцатилетия, - превратился в эталон кавалерийской корпорации, в эпический ориентир, за которым двинулись, не особо об этом размышляя, - гусары всех стран, а за гусарами - уланы, драгуны, кирасиры, конные егеря, конные гренадеры, казаки, велиты, кракузы, спаги, рошиоры, калараши и так далее.
Сам Мюрат в XIX столетии тонул в гомерической тени наполеоновской легенды, заслонялся огромностью фигуры в серой шинели и чёрной шляпе.
Но то, что мюратинский эпический сюжет даже в годы наивысшего кавалерийского триумфа был выявлен слабо, то, что его приходится искать, порой откапывать в толщах исторического нарратива, - не упраздняет его значимости.
После наполеоновской эпохи Европа продолжала содрогаться от войн, (хотя и прерывистых, приглушённых наполеоновским двадцатилетием), но возникли, по крайней мере, два предельно отчётливых объединяющих, метанациональных, фактора - два корпоративных этоса:
панконтинетальная Академия и панконтинентальная Кавалерия.
Российская Империя, в параметрах её петербургского периода, вне всякого сомнения, была неотъемлемой частью оксидентальной (европейской) цивилизации: это был Запад Востока, гигантский европейский (постнаполеоновский) фронтир, за которым лежали уже ориентальные пространства, безусловно иные, - Ислам, Китай, Индия, - не менее чуждые, чем Океан.
Волшебный, сокровенный парадокс мне видится вот где:
по моему убеждению, Кавалерийская корпорация, - наполеоновская модификация рыцарства, - в России в XIX столетии был несравнимо более властна и воздейственна, чем кавалерийские сообщества других стран.
Во Франции, в Италии, отчасти в Великобритании кавалерийская корпорация была скована напором открыто враждебных сил, - прежде всего нарастающей властью корпорации профессиональных политиков в пиджаках, а также финансовыми, юридическими, конспиративно-инсургентскими агломератами.
В России же, вплоть до ХХ столетия, Кавалерийская корпорация, точнее даже замкнутая субкультурная ассоциация Гвардейской Кавалерии - обладала самодержавной властью, хотя бы потому, что сам Самодержец - все последние четыре Императора внешне, портретно, виделись прежде всего как гвардейские кавалеристы.
По силе директивного влияния корпорации гвардейской кавалерии были близки к России две срединные Империи - Германская и Австро-Венгерская,
но в этих государствах фактор шевальри как наивысшего эшелона правящей элиты был несколько ослаблен высокой престижностью пехоты и артиллерии.
Более того: я полагаю, что российская гвардейская кавалерия в постнаполеоновскую эпоху была значительно ближе к эталону, обозначенному именем Мюрата, - чем прямые наследники Кавалерии Резерва Великой Армии и Королевства Обеих Сицилий. Разумеется, это утверждение требует серии доказательств, что предполагает текст весьма обширный, - а это я вынужден оставить до другого раза.
В качестве иллюстрации - текст, не нарочно выбранный, а - первое подвернувшееся под руку чтение,
(то, что я сейчас преимущественно читаю на ночь), - мемуары: князь Владимир Петрович Мещерский, "Мои воспоминания". Публикация - 1897 год.
Первая часть - детство и отрочество князя, 1850 - 1858 годы: Санкт-Петербург, Пажеский корпус.
Мюрат там никак не упоминается, но две-три строчки (обычные, то, что можно отыскать в любых мемуарах того времени), - мне видятся весьма важными именно для мюратианской историсофии, точнее, для выявления значимости эпоса Мюрата в России.
Это строчки, в которых упоминается персонаж, казалось бы, дихотомично противоположный королю Джоаккино, -
император Николай I.
Князь Мещерский писал - о кануне Крымской войны
(зима 1854 года):
"...необыкновенно рельефно выказались иллюзии Императора Николая, а с другой стороны -- его рыцарство, не допускавшее измены этому рыцарству в других. Вера в это рыцарство была в нем так сильна, что ее не мог поколебать в своей беседе английский опытный и практически умный дипломат ...Николай I с обычным фанатизмом верил трем вещам: своей военной силе, помощи австрийцев и пруссаков и правоте своего дела.
Николай I верил еще одному: дружбе королевы английской Виктории к нему, и эта вера тоже сыграла свою роковую роль... ...он никогда не допустит, чтобы королева могла в своей политике относительно России изменить этой дружбе к нему.
Император ...не верит в бессилие королевы направлять политику Англии, ..
....он остался тверд в своих иллюзиях рыцаря, и в особенности, ...в своей вере в свою правоту и в то, что за него вся Россия.
... объявление войны западным союзникам России встретило Россию в самом наэлектризованном воинственном настроении и в то же время в полном бесстрашии. Думаю, что в этом была волшебная сила такого сильного любовью к России и верою в Россию Монарха, каким был Император Николай. Он своим бесстрашием всех воодушевил сверху донизу."
В восприятии князя Мещерского (которому тогда было четырнадцать лет), - император Николай Павлович отражается именно как заплутавший в лабиринтах актуальной политике - идеальный романный рыцарь, который отторгает прагматические соображения во имя служения рыцарскому кодексу.
Так вот: этот рыцарь является не в доспехах, а в мундире лейб-гвардии Конного полка
(в котором, спустя полвека, служил ротмистр принц Наполеон Ахиллович Мюрат):
" Наступил февраль 1853 года. Как вчера, помню один из этих дней.
.... Вдруг послышалась какая-то страшная суета: кто-то пробежал опрометью по зале, затем вбежал к нам в класс один из сторожей и, запыхавшись, прокричал: Государь приехал.
Трудно передать, что мы в эту минуту испытали.
.... послышался шум, сердце у каждого забилось, мы оглянулись и видим сквозь стеклянные двери, как идет Государь. Он был в сюртуке конногвардейского полка, с эполетами, и шел он тихим и ровно величественным шагом, и стекла нашей двери дрожали; ...
-- Здравствуйте дети, -- сказал он нам громким и приветливым голосом, глядя на нас ласково. Этот чудный, ясный и в то же время именно ласковый взгляд помню, как вчера.".
Император-конногвардеец - это ещё и предводитель своего собственного, конногвардейского клана, - из него он избирает, выхватывает и возносит - тех, кто помогает ему править Империей:
"Военным министром был тогда князь Василий Андреевич Долгорукий; ... прекрасный и честный человек.
Когда он был еще молоденьким конногвардейским офицером, Император Николай почему-то раз поднял его на руки, поцеловал в лоб и сказал ему: вот мой будущий военный министр.
Пророчество это сбылось.".
Притом, с восхищением вспоминая рыцарские времена, - (сорок лет спустя), - князь Владимир Мещерский признаёт, что для исхода Крымской войны, и вообще для политики, этот рыцарственный подход оборачивался неудачами.
"...Совсем не подготовленный к этой трудной должности, мало знакомый с боевым делом и вообще плохой администратор, князь Василий Андреевич Долгорукий мог только проявлять честность, преданность и усердие, но умение было ему не под силу, и много обвинений сыпалось на его голову.".
Собственно, это мюраттианское эпическое восприятие: рыцарский перфекционизм - превыше и политических успехов, и административных талантов.
(Точно так же апология Мюрата прощает ему многочисленные провалы и в политических шахматных партиях, и на военных театрах).
Комментариев нет:
Отправить комментарий