Введение
Моя тема — вера, дважды рождавшаяся в России: однажды на пути к церкви, другой раз — на пути от нее.
Двадцатый век приучил нас спрашивать, что происходит с верой, когда государство преследует церковь. Сегодняшняя Россия заставляет задать обратный вопрос: что происходит с верой, когда государство обнимает церковь слишком тесно?
Сорок четыре года назад, в 1982 году, в Москве я описал явление, которое назвал бедной верой, или минимальной религией. Оно возникало у людей, выросших вне какой бы то ни было живой религиозной традиции: два-три поколения выросли в СССР без молитвы, Писания и обряда. И вот советский атеизм исчерпал сам себя, вера начала возвращаться. Человек мог внезапно ощутить присутствие Бога, потребность в молитве, реальность запредельного — и при этом не имел унаследованного ответа на вопрос: какой я веры? Такие люди приходили к вере прежде, чем могли прийти к вероисповеданию, — к вере бедной, лишенной обрядов и институций.
Об этом мне приходилось писать в книге «Религия после атеизма: Новые возможности теологии» (М., 2013) и в главе для Routledge Handbook of Postsecularity (2019). Чарльз Тейлор посвятил этому явлению несколько страниц в книге A Secular Age (2007), увидев в русской минимальной религии особый ответ на секулярное состояние мира. Но лишь теперь, как мне кажется, это понятие получило вторую жизнь. Война, благословленная и вдохновленная Московской патриархией, породила новую волну бедной веры — уже не до восстановления церкви, а по ту сторону от нее.
Эти два движения зеркальны. В 1980-е люди шли к Богу напрямую, потому что у них не было церкви. В 2020-е некоторые отходят от церкви, чтобы не потерять Бога.
Атеистическое государство говорило: Бога нет, и твоя внутренняя жизнь принадлежит нам. Постатеистическое государство говорит: Бог есть, Он на нашей стороне, а твоя внутренняя жизнь принадлежит нам. Утверждения противоречат друг другу; притязание на совесть — одно и то же.
I. До церкви: вера из пустыни
Вообразим молодого человека в России около 1975 или 1980 года, который вдруг слышит зов в душе — голос, как у Исайи, вопиющий в пустыне: приготовьте путь Господу. Куда ему идти? Православный храм, костел, баптистский молитвенный дом, синагога, мечеть? Всюду он встречает уже сложившуюся историческую традицию. Человек ищет веры, а находит вероисповедания. Именно в этом зазоре — между верой и исповеданиями — и возникает минимальная религия. Отношение к Богу не исчерпывается принадлежностью к одному исторической конфессии. Никакая церковь не берет ее в собственность.
«Бедная» не значит духовно пустая. В религиозном словаре бедность — слово благословения: "блаженны нищие во имя духа". Бедный верующий не владеет религиозной собственностью, которую можно было бы предъявить обществу или закрепить институционально. Вера сведена здесь к своему элементарному условию: к прямому отношению между человеком и Богом— здесь и сейчас, один на один.
Советский атеизм отрицал все религии без разбора. Это всеобщее отрицание непреднамеренно подготовило сознание, для которого все исповедания равно далеки, — то, что можно назвать «религией вообще», верой без конфессионального прилагательного.
Бедная вера есть состояние не застывшее, а динамическое — в бергсоновском смысле религии, основанной на прямом общении с Богом, а не на воспроизведении устойчивых форм богопочитания. Динамика ее принадлежит личным отношениям верующего и Бога, которые постепенно углубляются и приобретают все новые уровни саморефлексии: от наивного, доконфессионального «верю во что-то или в кого-то», через опыт одного или нескольких исповеданий, параллельных или последовательных, — к вере рефлексивной, сверхконфессиональной. Движение это не обязательно есть разрыв с церковью: бедная вера может участвовать в таинствах, вступать в диалог с преданиями и выходить оттуда обогащенной, вбирая их в собственное становление, — иногда соединяя элементы нескольких традиций, например иудейской и христианской, в разных межинституциональных или внеинституциональных формах. Меру своей бедности каждый верующий задает себе сам.
В религиозной жизни существенна диалектика воцерковления и расцерковления — вхождения в историческое, конфессиональное тело религии и выхода из него. В этом смысле Иоанн Кронштадтский и Лев Толстой, современники и антагонисты, воплощают полюсы процесса, который не прекращается в живой душе: овеществление и развеществление веры. Бедный верующий строит веру, как художник создает холст, беря унаследованные формы и смыслы как материал для сотворения собственной души в сотрудничестве с Богом.
II. Через церковь.
После 1991 года православие вошло в школу, на телевидение, в государственную символику. Многие, начинавшие как «просто верующие» или «просто христиане», стали православными. Бедная вера могла поэтому показаться лишь переходной формой выхода из атеизма.
Однако и через два десятилетия после того, как церковь была реабилитирована государством и обрела авторитет в обществе, бедная вера сохраняла массовую опору. После распада СССР социология стала регистрировать то, что философия описала раньше. В 2012 году исследовательская служба «Среда» провела большой опрос АРЕНА — Атлас религий и национальностей — среди 57 000 респондентов; выборка в тридцать раз превышала стандартную общенациональную. Опрос показал, что четверть респондентов, 25%, верят в Бога, но не исповедуют никакой определенной религии, — вторая по величине группа в стране после православных (41%) и почти вдвое многочисленнее атеистов (13%). Кроме того, 4,1% оказались внеконфессиональными христианами. Результат был поразительный: и до АРЕНЫ, и после нее подобные опросы давали долю православных примерно в 70 и даже 80 процентов населения.
Методологически решающее отличие в том, что АРЕНА спрашивала не только о самоидентификации, но и о принадлежности: являетесь ли вы членом Русской православной церкви? И этот вопрос снижал цифру с 80 или 70 до всего лишь 40 процентов.
Но реставрация религии несла в себе и другое превращение. Советский антагонизм политической власти и религии сменился их сближением — политико-религиозным гибридом, который я называю религархией (по аналогии с олигархией). Религархия — не теократия: духовенство не правит государством. Религархия есть скорее обмен легитимациями. Политическая власть получает религиозную сакрализацию; церковная власть получает политические привилегии.
III. По ту сторону церкви: вера против религархии
27 марта 2024 года Всемирный русский народный собор под председательством патриарха Кирилла, постановил, что с духовно-нравственной точки зрения так называемая «специальная военная операция» есть Священная война. Дело не в том, что церкви никогда не благословляли войн, — история дает слишком много примеров, — а в том, что современный церковный институт публично вписал эту войну в священный нарратив и потребовал от верующих не просто политической лояльности, но религиозного согласия.
Верующие ответили по-разному. Богослов Андрей Шишков описал закономерность, заметную уже в 2022 году: некоторые активные, воцерковленные верующие уходят из церкви. Они не перестают верить; они перестают называть себя членами Московского патриархата, принимая иногда вместо этого имя более широкое — «просто христианин». По данным опросов, на которые ссылается Шишков, еще до войны православная самоидентификация упала примерно на 13 процентов между 2009 и 2021 годами — как раз в годы предстоятельства патриарха Кирилла.
«Просто христианин» середины 1980-х или начала 1990-х был неофитом, пришедшим к Богу и еще не готовым войти в церковь. «Просто христианин» 2020-х мог провести в церкви десятилетия — и выйти из нее. Первый знал слишком мало об институциональной религии, чтобы принадлежать ей. Второй знает слишком много, чтобы принадлежать без внутреннего конфликта.
Только что вышла книга Sergei Chapnin "Religious Communities Under Pressure". Чапнин, до войны пятнадцать лет определявший информационную политику Московской патриархии, документирует более 120 случаев, когда верующие с 2022 года были принуждены к молчанию, лишены сана или заключены под стражу за отказ благословить войну. Православные, показывает он, несут двойное давление, не имеющее равных ни в одном другом исповедании: их преследует государство — и от них отрекается их собственная церковь: через церковные суды, лишение сана, наказание за отказ читать предписанную молитву о победе.
IV. О чем говорит статистика?
Можно ли измерить это второе рождение бедной веры? Прямо — нет; и здесь необходима оговорка: статистика военного времени уже не заслуживает того доверия, на которое российские опросы могли претендовать до 2022 года. Социологи опасаются спрашивать; респонденты боятся отвечать, поскольку неосторожное слово о вере и войне имеет теперь правовую цену. Опрос измеряет теперь не только мнение, но и смелость его высказать.
Опросы Левада-Центра показывают разительную перемену в религиозной практике. В 2020 году 71 процент респондентов говорили, что хотя бы изредка посещают богослужения. К февралю 2026 года так отвечали лишь около 45 процентов — впервые с 1998 года непосещающие превзошли числом посещающих.
Но одновременно происходит нечто как будто противоположное. В 2026 году 16 процентов взрослого населения сообщили, что бывают в храме не реже раза в месяц, и Левада отмечает, что доля эта растет. Под нею лежит сакраментальное ядро — причащающиеся не реже раза в месяц, — которое социологи давно оценивают в стабильные 3 процента. Исчезает, стало быть, прежде всего участие церемониальное — пасхально-крестинное отношение к церкви, — тогда как меньшее по объему, но убежденное ядро остается.
Статистические траектории последних шести лет расходятся, как ножницы: идентификация возвращается к прежним своим высотам, посещаемость падает до самого низкого уровня с конца 1990-х. «Идентичность вверх, практика вниз».
В этом пространстве уживаются очень разные группы. Многие православны культурно, но религиозно безразличны. Но есть и меньшая группа, для которой уход есть акт нравственный — чтобы вера не была мобилизована институцией, которую они переживают как политически захваченную.
V. Россия и Запад
В западных обществах вера без принадлежности — по выражению Грейс Дэйви (Grace Davie) — росла постепенно: через плюрализацию, индивидуализацию, размывание унаследованных идентичностей и недоверие к институциям. В Соединенных Штатах 28 процентов взрослых — религиозные «никакие» (nones), как называют их социологи, — не принадлежат ни к какой религии; но лишь 5 процентов суть атеисты. Среди этих «никаких», внеконфессиональных примерно семеро из десяти — около пятой части всего взрослого населения — верят в Бога или в иную высшую силу. В обоих обществах внеконфессиональные в несколько раз превосходят числом атеистов: выход из конфессии не есть секуляризация. Между церковью и атеизмом лежит не пустота, а населенное пространство бедной веры.
* * *
Итак, о чем же говорят нам эти два рождения? В начале 1980-х бедная вера была следствием насильственного атеизма. Верующий, приходивший к Богу из пустыни, мог сказать: я верю, но еще не знаю, к какой церкви принадлежу. Сегодня верующий, прошедший, быть может, и через церковь, и через Писание, и через предание, тем не менее отступает от институциональной принадлежности, когда церковь отождествляет себя с национализмом, авторитарной властью и сакрализацией войны. Этот верующий говорит иное: я верю, но не могу больше позволить церкви определять, чего моя вера требует от моей совести.
Свободу совести обсуждают обычно юридически — как право выбирать между религиями, менять религию или не исповедовать никакой; все это необходимо. Но под этими правами лежит свобода более фундаментальная: свобода не позволить, чтобы твое отношение к священному было без остатка присвоено какой бы то ни было институцией, политической или религиозной.
Бедная вера — предельная форма этой свободы. Я не хочу романтизировать такое состояние. Вера, отказывающаяся от институциональной формы, отказывается и от многого в способности институций укрывать людей, передавать память, укреплять солидарность, защищать сообщество.
Бедная вера 1980-х была, при всей своей бедности, общительной и ищущей — верой кухонных разговоров и книг, передаваемых из рук в руки. Бедная вера 2020-х проходит через одиночество иного рода. Многие верующие ждут понимания от священника или от собратьев-прихожан — и получают вместо этого молчание, осуждение или отлучение. Веру они, быть может, сохранят, но теряют место, где разделяют ее с другими.
Итак, бедная вера рождалась в России дважды: сначала — до церковной реставрации, теперь — по ту сторону нее.
«Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное». Бедность бедной веры —такого рода. Мистики называли ее нагой верой — верой, обнаженной от образов и внешних опор. Бедная вера нага в этом смысле институционально: она не владеет ни собственностью, ни иерархией, ни союзом с государством — и потому ничто в ней не может быть конфисковано или мобилизовано на войну. Что не может быть присвоено, не может быть и отнято. Если церковь не может или не хочет отделиться от государства, тогда вере остается только отделиться от церкви.
Комментариев нет:
Отправить комментарий