В этом докладе мы посмотрим на некрополитику не только как на современную политическую практику, но и как на глубокий культурный нарратив. Мы начнем с XIX века — с бюрократического отношения к мертвым в текстах Гоголя. Затем вспомним философию русского космизма Николая Фёдорова и идеи Достоевского — то, как они сформировали идею великого "долга перед предками" и превратили смерть в путь к высшей истине. После этого разберем метафизические поиски Юрия Мамлеева во второй половине XX века, где небытие возводится в абсолют.
Чтобы лучше понять этот термин, нужно вспомнить Мишеля Фуко с его идеей "биополитики". Обычно современное государство легитимизирует себя через заботу о жизни: оно развивает экономику, медицину, демографию. Его негласный девиз: "заставить жить и позволить умереть". Французско-камерунский философ Ашиль Мбембе описывает другой тип власти, "некрополитику", где главным инструментом контроля становится право на смерть. Некрополитическое государство управляет обществом, определяя, чья жизнь лишена ценности, а чья гибель необходима для выживания системы.
Если мы применим эту рамку к современной России, мы увидим четкую эволюцию. В начале нулевых режим опирался на классическую биополитику: социальный контракт строился на росте благосостояния и стабильности. Но по мере того, как экономические ресурсы исчерпывались, а система разворачивалась в сторону авторитаризма, произошел фундаментальный сдвиг.
Государство отказалось от задачи обеспечивать "хорошую жизнь" и вместо этого монополизировало право на смерть. В условиях реваншизма и ресентимента формируется культ жертвенности. Гибель — особенно "героическая" — больше не воспринимается как трагедия или потеря. Наоборот, она сакрализируется. Смерть становится высшей формой лояльности государству, а жизнь отдельного человека окончательно обесценивается перед лицом абстрактного "тела нации".
2. Но эта система не возникла из ниоткуда — она глубоко укоренена в российском культурном коде. Обратимся к классической русской литературе, где механика управления небытием была препарирована с поразительной точностью. Речь, конечно, о "Мертвых душах" Гоголя. Если отбросить привычную оптику социальной сатиры, мы увидим в поэме фундамент российской политической онтологии. Вспомним механизм аферы Чичикова: он скупает крестьян, которые физически мертвы, но по бумагам — в ревизских сказках — числятся живыми. Для государства биологическое отсутствие человека не имеет значения. Единственная подлинная реальность — это текст документа, бюрократическая запись. (Этот же мотив мы видим в тыняновском "Поручике Киже" или рассказе Шаламова "Онже Берды").
Именно здесь закладывается принцип торговли пустотой. Мертвец становится ресурсом, капиталом, который можно заложить и монетизировать. С точки зрения системы, мертвые души оказываются идеальными подданными: они не требуют еды, не задают вопросов, не бунтуют, но при этом исправно генерируют легитимность и капитал для своего владельца. Они гораздо функциональнее живых людей.
Если мы перенесем эту модель на систему современной России, мы обнаружим, что гоголевский механизм никуда не исчез. Напротив, он масштабировался. Мы видим те же "мертвые души" в списках избирателей, обеспечивающие нужный процент на выборах. Мы видим их в фальшивых штатных расписаниях бюджетных учреждений, и в статистике лояльности. Вся система долгое время держалась на бюрократической фикции, где имитация успешно заменяет живую политическую жизнь.
Но если у Гоголя это лишь бюрократический механизм, то к концу XIX века торговля пустотой и обращение к мертвым обретают мощное философское и мистическое обоснование.
Другая ключевая фигура здесь — Николай Федоров, основоположник русского космизма. В своей "Философии общего дела" он выдвинул радикальную идею: смерть — это не естественный конец, а "техническая ошибка", величайшее зло. Федоров считал, что человечество не имеет права на эгоистичный прогресс и комфорт, пока наши предки лежат в земле. Наш абсолютный долг — воскресить "отцов". Эти идеи оказали влияние на Федора Достоевского и философию почвенничества, где страдание, смерть и связь с землей (в которой лежат предки) признавались высшим путем к истине.
Но если внедрить эту философию в политику, идея "долга перед мертвыми" переносится на уровень государства. Возникает то, что можно назвать диктатурой прошлого. В этой парадигме история перестает быть просто архивом. Она становится живым, властным субъектом, который диктует свою волю.
В нынешней российской политической риторике мы постоянно видим этот мотив: прошлое гораздо важнее будущего. Живые поколения лишаются права на собственные интересы — они оказываются в неоплатном долгу перед "великими предками". Политические решения, вплоть до военных конфликтов, оправдываются не прагматикой сегодняшнего дня, а "исторической справедливостью" и необходимостью быть достойными ушедших.
3. Если космисты XIX века пытались смерть преодолеть, то во второй половине XX века в советском интеллектуальном подполье возникает философия, предлагающая в смерти раствориться. Речь здесь идет о знаменитом "Южинском кружке”.
В 1960-е годы в квартире писателя Юрия Мамлеева в Южинском переулке в Москве сформировалось сообщество, которое занималось "черным просвещением". Это были интеллектуалы, которые полностью отвергли окружающую их советскую реальность, но не ради западной демократии, а ради радикальной мистики. Мамлеев разработал метод "метафизического реализма": его интересовало не то, как человек живет, а то, что происходит с его душой в моменты предельного ужаса, безумия и, главное, в момент смерти.
Главный его текст этого периода — роман "Шатуны". Его герои — это, по сути, "живые мертвецы". Они совершают убийства не ради корысти, а чтобы в предсмертном хрипе жертвы услышать отзвуки "иного мира". Для Мамлеева обычная биологическая жизнь — это "сон", а смерть — это пробуждение. В этой логике Россия воспринимается не как страна с дорогами и экономикой, а как мистическая бездна, где грань между этим миром и тем стерта.
Почему это важно для нас сегодня? Потому что именно из этой среды вышли люди, сформулировавшие язык современного российского реванша. Гейдар Джемаль, ближайший соратник Мамлеева, превратил этот мистицизм в философию радикального восстания против материального мира. А Александр Дугин перенес мамлеевские идеи о "Вечной России" в геополитику. Именно здесь кроются корни современной риторики о том, что "русскому человеку смерть не страшна". Наследие Мамлеева дало власти интеллектуальное оправдание для обесценивания жизни: если "настоящая" Россия находится в вечности, а не в физическом мире, то гибель миллионов людей — это лишь переход из одной формы бытия в другую. Так мамлеевская хтонь стала фундаментом государственной стратегии, где смерть за идею важнее, чем жизнь ради себя.
4. Как все эти литературные и философские идеи превратились в государственную стратегию последних десятилетий? Мы можем выделить три четких этапа этого "некрополитического поворота".
Первый этап начался в 2000-е годы. Тогда власть нащупала главный источник легитимности — победу в Великой Отечественной войне. Но память о войне постепенно превратилась из личной скорби в государственную религию, которую критики окрестили "победобесием". Это была первая стадия сакрализации смерти: государство заявило, что мертвые герои прошлого — это главный фундамент современной власти.
Второй этап наступил в 2010-е с появлением "Бессмертного полка". Изначально это была частная, живая инициатива. Но государство очень быстро ее перехватило и превратило в мощный некрополитический ритуал. Это буквально "шествие мертвых": миллионы людей выходят на улицы, но главными субъектами здесь являются не они, а портреты умерших предков. В этой символике живые люди превращаются в декорацию, в носителей воли мертвых, которые оправдывают любые действия нынешней власти.
И, наконец, третий этап, который мы наблюдаем с 2022 года и который продолжается сегодня. Это окончательная институционализация культа смерти: гибель за государство подается пропагандой как высшее благо и "искупление грехов". Смерть коммерциализируется: она становится социальным лифтом для семьи, способом закрыть долги через выплаты "гробовых". Пожалуй, самый пугающий пример становления культа мертвых -- это проект "Парты героев" в российских школах. Это классическая некрополитическая практика: ребенок с первого класса буквально учится за партой-мемориалом, посвященной погибшему солдату. Главным педагогическим идеалом становится не успешная жизнь, а правильная смерть.
Здесь круг замыкается: если в 2000-е нам предлагали жить богато, то теперь нам предлагают "выгодно и героически" умереть. Это и есть триумф некрополитики — когда смерть становится более эффективным социальным инструментом, чем жизнь. Власть заставляет общество не бояться смерти, а желать её. Она превращает смерть в праздник и высший смысл.
Ключевым моментом здесь стала фраза Владимира Путина в 2018 году: "Суть ядерной доктрины России в том, что агрессор должен знать, что возмездие неизбежно, что он будет уничтожен. А мы — жертвы агрессии, и мы как мученики попадём в рай, а они просто сдохнут, потому что даже раскаяться не успеют". Это не просто яркая цитата, это официальный манифест некрополитического режима. С этого момента смерть за государство окончательно перестает быть потерей. Она подается как входной билет в вечность, как акт высшего очищения.
Визуально эта идеология воплотилась в архитектуре и ритуалах. Главный храм Вооруженных сил — это "храм некрополитики", где цвет хаки сочетается с иконами, а ступени отлиты из переплавленного оружия врага. Здесь война превращается в литургию, а гибель солдата — в житие святого. Религиозная атрибутика в связке с оружием создает образ "священной войны", в которой биологическая жизнь человека — лишь расходный материал для великого метафизического дела. Помимо монументальной храмовой эстетики, мы видим появление "бытовой некромантии". Яркий пример — массовое изготовление так называемых "окопных свечей" из пустых консервных банок в школах и детских садах. Это стирает грань между фронтом и тылом, вовлекая гражданских, включая детей, в ежедневное, рутинное обслуживание пространства смерти.
В пропаганде последних лет мы видим радикальную трансформацию ценностей. Частная жизнь — с её желаниями, комфортом и планами — объявляется чем-то "низменным", "западным" и вторичным. Настоящее величие, согласно этой эстетике, обретается только в самопожертвовании. Личность человека стирается, он становится частью "тела нации", которое бессмертно.
Таким образом, некрополитика достигает своей цели: она делает смерть привлекательной. Через яркие шоу, концерты, торжественные проводы и сакральный язык власть создает мир, в котором мертвецы выглядят более значимыми и живыми, чем те, кто остался в тылу.
5. ВЫВОДЫ. Некрополитика в современной России — это не просто набор пропагандистских клише. Это фундамент авторитарного реванша. Чтобы бросить вызов современному миру и ценностям гуманизма, режиму понадобилось опереться на нечто иррациональное и "вечное". Смерть стала идеальным топливом для этого процесса.
Русская культура дала этой системе все необходимые инструменты. Гоголь научил бюрократию торговать пустотой и использовать "мертвые души" для отчетности. Федоров и Достоевский создали идею неоплатного долга перед прошлым, который живые обязаны отдавать бесконечно. А Мамлеев и его последователи наполнили всё это мрачной мистикой, в которой уничтожение рационального "Я" во имя хтонической "Вечной России" стало высшим смыслом.
И если раньше мерилом успеха власти был уровень жизни граждан и социальный прогресс, то сегодня мерилом стала способность нации к коллективному самопожертвованию. Режим выстроил прочный союз "живых и мертвых", где голоса ушедших предков звучат громче, чем требования живых граждан.
Главный итог таков: некрополитика — это попытка государства обрести бессмертие за счет жизни своих граждан. Это система, которая предлагает величие в обмен на существование. И понимание этого механизма критически важно для анализа того, куда движется российский авторитарный проект и какова цена этого "движения вспять"
Комментариев нет:
Отправить комментарий